Магический пансион.
Просто ролевое сообщество.
Привет, Гость
  Войти…
Регистрация
  Сообщества
Опросы
Тесты
  Фоторедактор
Интересы
Поиск пользователей
  Дуэли
Аватары
Гороскоп
  Кто, Где, Когда
Игры
В онлайне
  Позитивки
Online game О!
  Случайный дневник
BeOn
Ещё…↓вниз
Отключить дизайн


Зарегистрироваться

Логин:
Пароль:
   

Забыли пароль?


 
yes
Получи свой дневник!

Магический пансион. > Изюм (записи, возможно интересные автору дневника)


кратко / подробно
Сегодня — вторник, 18 сентября 2018 г.
Как безжизненная акула времени А.С.Гро 05:06:51

божестве­­нный фактор отрицан­ия

Взрыв эмоций, как в сказке далёкой,
звенит пустой монетой по сердцу, и в ответ сходит снег по лицу.

­­­­­­

Любовь. Вечность. Судьба. Почему же проще нельзя? Разве нужны подобные отношения, потому что это всё судьба? Раз судьба, так сразу в постель, так сразу за кольцом, так сразу любовь до гроба? Почему близость должна быть далёкой? Если и вправду веришь в особую связь, можно и обойтись без традиций. Слишком много отношений. Как болезнь, эпидемия. Особая связь — кормите её, кормите, тогда она вырастет в прекрасное дерево. Я знаю, это сложно. Ведь всё держится на особых столбах человечества — создание смысла жизни. Мне всё ещё хочется верить, что связь возможна. И я никогда не верила в судьбу. Меня стали смешить все эти поиски особых причин там, где их нет. Расстаться — нашла другого, хочешь найти другого. Мне нравится иногда видеть человека, выслушивать его, немного себя, но отношения...


В пятницу вечером поехала постирать постельное бельё. И я весьма рада, что Настя спросила меня, помню ли её адрес. Потому что я зациклилась на двух задачах — ехать на седьмом трамвае и выйти из него. Дальше была пустота. Просто не задумывалась, что после выхода из трамвая что-то должно быть. Там просто тьма, там ничего. Забавно. Потом мы пили чай несколько часов. Долгий чай. Разговоры, разговоры. И много теорий о том, что есть мир. Бродить вечно в замкнутом пространстве только потому, что ты больше нигде не был при жизни. Как вечная тюрьма. Ад наяву. А потом домой, домой на том же трамвае. И как можно скорее на улице мимо своих соседей, дабы избавить себя от слов о том, что слишком поздно. "Если бы ты проводила меня до трамвайной остановки, то я бы думала, как ты там добралась назад". Порочный круг беспокойства.

Суббота. Я легла в час ночи, проснулась в пять. Не смогла заснуть. Слишком много мыслей в голове. Бесполезные визуальные образы ремонта и замены вещей в квартире. Боюсь, такое преображение обошлось бы в стоимость самого этого помещения. Для чего-то я даже поискала многие вещи в интернете, почитала много всего. Понимала, что бессмысленное занятие, но затушить пожар потока мыслей и заснуть не удавалось. Далее, наконец, за долгие годы я взяла в руки карандаш, чтобы порисовать. Я помню десятки детских рисунков, мне они казались слишком милыми. Да и какая польза от того, чтобы часто срисовывать один и тот же или похожие? Потом я поняла... Повторить на максимальной точности, лёгкие детали к сложным. И, святые, как же сложно мне было утром в субботу сделать столь примитивную вещь. Я забыла абсолютно всё. Давно уже не могу рисовать сама или с натуры, срисовка оказалась не менее провальной. Но тем не менее это принесло удовольствие. Едва ощутимое. Да и терпение показало, что стоит просто продолжать, чтобы руки вспоминали. С каждой ошибкой я слышала голос того человека, который всегда подходил и направлял мою руку. Это было невероятно давно.

Вечером съездила к Диме посмотреть вновь "Ходячий замок". Всё хорошо. Но в конце я услышала скрип железа, а потом мир перестал быть цветным. Достаточно маленького зерна чей-то агрессии или злобы на меня, чтобы во мне всё закрывалось ещё надёжнее. Меня пугал это ледяной металл, когда я стояла на улице, прощалась и держала тёплый кофе. И дело не в примитивном "разлюбила и бросила", а в том, что щупальца мороза забирают весь мир в свою власть. Равнодушие к небу, луне, кофе. Но я безумно хочу быть живой, но всякое желание ощущается всё меньше и меньше. Я не могу быть уверена. У меня словно нет внутреннего голоса, поэтому желание есть мысль, чувство есть мысль. Обречена на ложь самой себе. Чтобы принять решение, нужно прислушиваться к тому, что хочешь ты, однако там темно. Кофе не приносит мне удовольствие. Некоторое время я создавала в голове визуальные образы, потом находила отражения в реальной жизни и получала некое наслаждение от того, что что-то может осуществиться. Но это быстро тлеет. Сейчас ещё быстрее. Не хватает и десятка минут. И меня тошнит от суррогата.

Подробнее…Воскресенье. Поймала себя на мысли, что стремлюсь уйти в шумное комфортное место за час до того, как меня начинает смывать волной отчаяния. Я шла. Рядом парил белый шарик — "Happy Birthday!". Горечь показалась сначала на губах, потом прытким движением пробралась в организм. Мысли обращаешь к бездушному белому шарику. Впереди меня на несколько моих шагов. На переходе его слегка толкнула машина, но он всё равно вернулся на свой поток, а позже наши пути разошлись. Кажется, я попросила принести мне однажды что-то. В маке пару минут я пыталась открыть бутылку чая. Lipton. Зелёный с земляникой и клюквой. Люблю или нет, но привычнее. Я стала плохо распознавать и различать вкус еды, иногда путаю ароматы. Не думаю, что это будет продолжатся долго. А чай... да, чай пришлось попросить открыть какого-то молодого мужчину.

В какой-то из дней кивнула бабушке с первого этажа, увидев её в окне. Она часто наблюдает. Когда подходишь ближе к подъезду, начинает прятаться за шторку. Она кивнула в ответ.

А вчера удивил дядя. Билет в Москву на этой неделе. Серьёзно? Что происходит с этим миром? Я не против, мне-то какая разница по сути? Но это же мне придётся ему звонить и проверять его каждый день. А с учётом того, что это за человек в свои семьдесят семь лет... ответы будут редки. Иронично, что я испекла пирог после полученной информации. Для Насти вообще-то, но прям в честь отправления поезда в опасные места. Корабля на необитаемый остров. У меня много плохих ассоциаций с этой поездкой.

Я хотела написать о планах на выходные, но уже слишком много букв. Там будет поэтическая встреча, проводы дяди и, вероятно, небольшой концерт, либо фильм ужасов и кофейня. Надо что-то делать с собой. Надо. Где-то и что-то должно откликнуться во мне. Мне не хватает этой вот жизни, но об этом потом...


И всё-таки оранжевое дерево чудесно.


Подкаст БИ-2 - Птица На Подоконнике (ft. Диана Арбенина, Владимир Шахрин, Найк Борзов, Настя Полева...)

Музыка (... Михаил Карасёв, Алексей Могилевский & Муся Тотибадзе)
Категории: #6 - Колыбель качает нимфа
05:08:01 А.С.Гро
и надо пережить этого судака... меня тошнит физически. не лучшее решение отравиться перед важной парой.
05:22:44 А.С.Гро
плохой подкаст.
суббота, 15 сентября 2018 г.
10 заповедей ролевой Magnum hedum в сообществе Oblivionis 07:52:13
1. Не оскорбляй других участников.
2. Без причины не флуди, реклама других ролевых с согласия админа. Если нафлудили - почистите за собой.
3. Создать можно кого-угодно, но придерживайтесь логике созданного мира,пожалуйста.
4. Убивать персов без согласия их владельцев - запрещено. Если все же вашего перса прикончили, не забудьте удалить анкету.(но есть исключения - воспоминания. Их нельзя убить,так как они не материальны по своей сути)
5. Находиться сразу в двух локациях запрещено, если Вам только голову не отсекли и Вы можете отыгрывать без неё. Исключениями являются эпизоды и квесты.(в последнем пункте называем любимый фильм)
6. Если каким либо персонажем вы больше не играете, то не поленитесь удалить анкету.
7. Мат разрешён, но не злоупотребляйте им сильно. Если ваш герой слишком уж злой, или в состоянии аффекта, или удивлён очень сильно, ну или просто характер такой, что он часто матерится. Но и то не перебарщивайте.
8. Создавать больше одного персонажа можно,но при одном условии - если потяните игру за первого и второго персонажей.
9. Размер поста от 3-х строк и до бесконечности. Поэмы не обязательно,но и играть в одну строчку мало кому понравится.
10 Оформление постов:
- действия
- мысли
- чужая речь
- речь Вашего персонажа

Нарушение правил карается сначала предупреждением. После 3-х предупреждений нарушитель получает анальную кару кактусом.

Категории: Правила
четверг, 13 сентября 2018 г.
Дальняя дорога пyськa 18:14:33

.

Два поколения, две судьбы, вечная любовь... Самая любимая история Николаса Спаркса. Тот момент, когда изменения некоторых деталей делают экранизацию для меня любимой. Пересматриваю и не могу насмотреться.
«Любить значит жертвовать. Всегда», «Моя любовь к ней крылась в каждой картине, которую мы вместе покупали»
Странные законы Америки Кротик на лугу 06:47:36
Все, конечно, знают эти истории о странных законах Америки, когда мужчину могут наказать за то, что он сделал комплимент женщине. У меня есть свое мнение на этот счет, но прежде чем его озвучить, я хочу рассказать свою историю.
Это случилось примерно четыре года назад. Мне было примерно шестнадцать. Я с мамой отдыхала в санатории на Кавказе. Мы не впервые посещали эти края – величие гор и золото осенней листвы прочно запали в души обеим.
В один из вечеров, я решила пропустить ужин и почитать книгу в уютном холле. Я не долго была одна - ко мне подошел мужчина. Это был престарелый, лысеющий, человек с «пивным животиком». Настроенный крайне дружелюбно, он начал разговор. «Как вас зовут», - спросил он, «Та женщина – ваша мать?», - продолжал интересоваться мужчина. Я улыбалась, как всегда делаю при беседе с малознакомыми людьми, отвечая на вопросы.
Затем, он спросил, есть ли у меня парень. В наше время, считается, что дети рано взрослеют и в те годы, я уже могла быть умудрённой в любовных делах женщиной. Но нет, я даже не держалась за руки с мальчиком. И конечно, я не понимала цели вопроса.
«Нет», - я улыбалась.
«Не переживай, найдем!», - дружелюбно ответил он.
А затем, он начал намекать на близость.
С этого момента мои воспоминания тщательно скрыты некими защитными механизмами, но я ярко помню свои чувства.
Страх.
Дикий, идущий глубоко из подсознания страх, под влиянием которого я потеряла контроль над телом и разумом.
«А мама не будет против?» - учтиво поинтересовался человек.
«Нет», - я, все так же, улыбалась.
Нечто не подвластное, захватило меня. Я оказалась в ловушке – глупый ребенок, не понимающих простейших жестов, не способный сказать «нет». Нечто… заставляло меня улыбаться, а единственной, подлинно моей, была мысль о скором «побеге» в собственный номер.
Ужин подходил к концу, отдыхающие возвращались в свои номера. Мужчина, наконец-то, ушел. Я легла в свою постель и начала рыдать. Дрожь пробивала мое тело, а разум сковала непрекращающаяся паника.
Бесплотный голос в голове, сообщил: «Теперь ты женщина и мужчины могут захотеть с тобой секса».
Пришла мама и принесла мне кефир и булочку с изюмом из столовой.
У каждого человека есть момент, на котором закончилось его детство. Это был мой.
Больше я не гуляла в любимом парке, а перед тем как выйти из номера, тщательно вслушивалась в звуки из соседней комнаты, ведь он был нашим с мамой соседом.
Спустя пару дней, он невзначай сообщил мне, что у него одноместный номер с большой кроватью.
Я плакала, прячась от мамы в ванной.
Через десять дней, мы уехали домой и я, наконец, почувствовала себя в безопасности. Так мне казалось.
Свою тайну я раскрыла лишь одному человеку – лучшей и единственной подруге. Когда я закончила рассказ, ее лицо застыло, скованное шоком. В светлых голубых глазах, я увидела маленькую тень того страха, что сжимал мое сердце.
Я никогда не ступлю на возлюбленную землю, где познала столь сильное чувство. Мужчины, хоть чем-то похожие на НЕГО вызывают у меня отвращение. Мысли о серьезных отношениях пропитаны опасениями. Таковы итоги.
Возвращаясь к теме «странных законов Америки», могу сказать: «Учитывая, как работает судебная система в тех же штатах, я против подобного». Но знаете, меня не покидает пронизанная сожалением мысль…
А если бы тогда, у нас, подобный закон существовал, чувствовала бы я себя в безопасности… сейчас?

­­


Музыка Darren Korb - Setting Sail, Coming Home
среда, 12 сентября 2018 г.
Триумфальная арка Энтрери . ADF 11:28:57
Дочитано 19.03.2016


Эрих Мария Ремарк


Подробнее…­­Опять кому-то некуда идти, подумал он. Это следовало предвидеть. Всегда одно и то же. Ночью не знают, куда деваться, а утром исчезают прежде, чем успеешь проснуться. По утрам они почему-то знают, куда идти. Вечное дешевое отчаяние – отчаяние ночной темноты. Приходит с темнотой и исчезает вместе с нею.

– Выпейте еще. Толку, конечно, будет мало, зато согревает. И что бы с вами ни случилось – ничего не принимайте близко к сердцу. Немногое на свете долго бывает важным.

Даже в самые тяжелые времена надо хоть немного думать о комфорте. Старое солдатское правило.

На белом столе лежало то, что еще несколько часов назад было надеждой, дыханием, болью и трепещущей жизнью. Теперь это был всего лишь труп, и человек-автомат, именуемый сестрой Эжени и гордившийся тем, что никогда не совершал ошибок, накрыл его простыней и укатил прочь. Такие всех переживут, подумал Равик. Солнце не любит эти деревянные души, оно забывает о них. Потому-то они и живут бесконечно долго.

Разве ему понять эту бездыханность, это напряжение, когда нож вот-вот сделает первый разрез, когда вслед за легким нажимом тянется узкая красная полоска крови, когда тело в иглах и зажимах раскрывается, подобно занавесу, и обнажается то, что никогда не видело света, когда, подобно охотнику в джунглях, ты идешь по следу и вдруг – в разрушенных тканях, опухолях, узлах и разрывах лицом к лицу сталкиваешься с могучим хищником – смертью – и вступаешь в борьбу, вооруженный лишь иглой, тонким лезвием и бесконечно уверенной рукой… Разве ему понять, что ты испытываешь, когда собранность достигла предельного, слепящего напряжения и вдруг в кровь больного врывается что-то загадочное, черное, какая-то величественная издевка – и нож словно тупеет, игла становится ломкой, а рука непослушной; когда невидимое, таинственное, пульсирующее – жизнь – неожиданно отхлынет от бессильных рук и распадается, увлекаемое призрачным, темным вихрем, который ни догнать, ни прогнать… когда лицо, которое только что еще жило, было каким-то «я», имело имя, превращается в безымянную, застывшую маску… какое яростное, какое бессмысленное и мятежное бессилие охватывает тебя… разве ему все это понять… да и что тут объяснишь?

Что может дать один человек другому, кроме капли тепла? И что может быть больше этого?

– Вы провансалец? – спросил он спокойно. Хозяин осекся.
– Нет. А что? – ошарашенно спросил он.
– Так, ничего. Мне просто хотелось вас прервать. Лучше всего это удается с помощью бессмысленного вопроса. Иначе вы проговорили бы еще целый час.
– Мсье! Кто вы такой? Что вам нужно?
– Наконец-то мы дождались от вас разумных слов.
Хозяин окончательно пришел в себя.

Он вытащил из кармана бумажку с именем, разорвал и выбросил. Забыть… Какое слово! В нем и ужас, и утешение, и обман! Кто бы мог жить, не забывая? Но кто способен забыть все, о чем не хочется помнить? Шлак воспоминаний, разрывающий сердце. Свободен лишь тот, кто утратил все, ради чего стоит жить.

­­– Но когда у человека уже нет ничего святого – все вновь и гораздо более человечным образом становится для него святым. Он начинает чтить даже ту искорку жизни, какая теплится даже в червяке, заставляя его время от времени выползать на свет. Не примите это за намек.
– Меня вам не обидеть. В вас нет ни капли веры, – Эжени энергично оправила халат на груди. – У меня же вера, слава Богу, есть!
Равик взял свое пальто.
– Вера легко ведет к фанатизму. Вот почему во имя религии пролито столько крови, – он усмехнулся, не скрывая издевки. – Терпимость – дочь сомнения, Эжени. Ведь при всей вашей религиозности вы куда более враждебно относитесь ко мне, чем я, отпетый безбожник, к вам. Разве нет?

Равик еще ни разу не был у Вебера. Тот от души позвал его к себе, а получилась обида. От оскорбления можно защититься, от сострадания нельзя.

– Что с ней делать?
– Поставь куда-нибудь. Любую вещь можно куда-нибудь поставить. Места на земле хватает для всего. Только не для людей.

– Нигде ничто не ждет человека, – сказал Равик. – Всегда надо самому приносить с собой все.

– Я… я должна была относиться к нему иначе… я была…
– Забудьте об этом. Раскаяние – самая бесполезная вещь на свете. Вернуть ничего нельзя. Ничего нельзя исправить. Иначе все мы были бы святыми. Жизнь не имела в виду сделать нас совершенными. Тому, кто совершенен, место в музее.

- Эжени, почему набожные люди так нетерпимы? Самый легкий характер у циников, самый невыносимый – у идеалистов. Не наталкивает ли это вас на размышления?

– Человек велик в своих замыслах, но немощен в их осуществлении. В этом и его беда, и его обаяние.

Помогай, пока можешь… Делай все, что в твоих силах… Но когда уже ничего не можешь сделать – забудь! Повернись спиной! Крепись! Жалость позволительна лишь в спокойные времена. Но не тогда, когда дело идет о жизни и смерти. Мертвых похорони, а сам вгрызайся в жизнь! Тебе еще жить и жить. Скорбь скорбью, а факты фактами. Посмотри правде в лицо, признай ее. Этим ты нисколько не оскорбишь память погибших. Только так можно выжить.

Когда жизнь так беспокойна, лучше не привыкать к слишком многим вещам. Ведь их всякий раз приходилось бы бросать или брать с собой. А ты каждую минуту должен быть готов отправиться в путь. Потому и живешь один. Если ты в пути, ничто не должно удерживать тебя, ничто не должно волновать. Разве что мимолетная связь, но ничего больше.

Давно, давно он уже не ждал никого так, как сегодня. Что-то незаметно прокралось в него. Неужто оно опять зашевелилось? Опять задвигалось? Когда же все началось? Или прошлое снова зовет из синих глубин, легким дуновением доносится с лугов, заросших мятой, встает рядами тополей на горизонте, веет запахом апрельских лесов? Он не хотел этого. Не хотел этим обладать. Не хотел быть одержимым. Он был в пути.
Равик поднялся и стал одеваться. Не терять независимости. Все начиналось с потери независимости уже в мелочах. Не обращаешь на них внимания – и вдруг запутываешься в сетях привычки. У нее много названий. Любовь – одно из них. Ни к чему не следует привыкать. Даже к телу женщины.

Равик улыбнулся.
– Если хочешь что-либо сделать, никогда не спрашивай о последствиях. Иначе так ничего и не сделаешь.

- Мы слишком много времени торчим в комнатах. Слишком много думаем в четырех стенах. Слишком много живем и отчаиваемся взаперти. А на лоне природы разве можно впасть в отчаяние?
– Еще как!
– Опять-таки потому, что мы очень привыкли к комнатам. А сольешься с природой – никогда не станешь отчаиваться. Да и само отчаяние среди лесов и полей выглядит куда приличнее, нежели в отдельной квартире с ванной и кухней. И даже как-то уютнее. Не возражай! Стремление противоречить свидетельствует об ограниченности духа, свойственной Западу. Скажи сам – разве я не прав? Сегодня у меня свободный вечер, и я хочу насладиться жизнью. Замечу кстати, мы и пьем слишком много в комнатах.

­­ – Посмотри, что с нами стало? Насколько мне известно, только у древних греков были боги вина и веселья – Вакх и Дионис. А у нас вместо них – Фрейд, комплекс неполноценности и психоанализ, боязнь громких слов в любви и склонность к громким словам в политике. Скучная мы порода, не правда ли? – Морозов хитро подмигнул.
– Старый, черствый циник, обуреваемый мечтами, – сказал Равик.
Морозов ухмыльнулся.
– Жалкий романтик, лишенный иллюзий и временно именуемый в этой короткой жизни Равик.

– Жила-была волна и любила утес, где-то в море, скажем, в бухте Капри. Она обдавала его пеной и брызгами, день и ночь целовала его, обвивала своими белыми руками. Она вздыхала, и плакала, и молила: «Приди ко мне, утес!» Она любила его, обдавала пеной и медленно подтачивала. И вот в один прекрасный день, совсем уже подточенный, утес качнулся и рухнул в ее объятия.
Равик сделал глоток.
– Ну и что же? – спросила Жоан.
– И вдруг утеса не стало. Не с кем играть, некого любить, не о ком скорбеть. Утес затонул в волне. Теперь это был лишь каменный обломок на дне морском. Волна же была разочарована, ей казалось, что ее обманули, и вскоре она нашла себе новый утес.

– Жоан, любовь – не зеркальный пруд, в который можно вечно глядеться. У нее есть приливы и отливы. И обломки кораблей, потерпевших крушение, и затонувшие города, и осьминоги, и бури, и ящики с золотом, и жемчужины… Но жемчужины – те лежат совсем глубоко.
– Об этом я ничего не знаю. Любовь – это когда люди принадлежат друг другу. Навсегда.
Навсегда, подумал он. Старая детская сказка. Ведь даже минуту и ту не удержишь!

– Странно, – сказала она. – Мне бы радоваться… А я не радуюсь…
– Так бывает всегда при расставании, Кэт. Даже когда расстаешься с отчаянием.
Она стояла перед ним, полная трепетной жизни, решившаяся на что-то и чуть печальная.
– Самое правильное при расставании – уйти, – сказал Равик. – Пойдемте, я провожу вас.

– Тогда плохи наши дела, – проговорил он.
– Почему?
– Через несколько недель ты узнаешь меня еще лучше и я стану для тебя еще менее неожиданным.
– Так же, как и я для тебя.
– С тобой совсем другое дело.
– Почему?
– На твоей стороне пятьдесят тысяч лет биологического развития человека. Женщина от любви умнеет, а мужчина теряет голову.

Но разве она не права? Разве красота может быть неправой? Разве вся правда мира не на ее стороне?

Острова ни от чего не спасают. Тревогу сердца ничем не унять. Скорее всего теряешь то, что держишь в руках, когда оставляешь сам – потери уже не ощущаешь.

Клочок бумаги! Все сводится к одному: есть ли у тебя этот клочок бумаги. Покажи его – и эта тварь тут же рассыплется в извинениях и с почетом проводит тебя, будь ты хоть трижды убийцей и бандитом, вырезавшим целую семью и ограбившим банк. В наши дни даже самого Христа, окажись он без паспорта, упрятали бы в тюрьму. Впрочем, он все равно не дожил бы до своих тридцати трех лет – его убили бы намного раньше.

– Зачем весь этот разговор? Я немного устал, мне надо снова привыкать ко всему. Это действительно так. Странно, как много думает человек, когда он в пути. И как мало, когда возвращается.

Она выпрямилась и откинула назад волосы.
– Ты не смеешь оставлять меня одну. Ты отвечаешь за меня.
– Разве ты одна?
– Ты отвечаешь за меня, – повторила она и улыбнулась.
Какую-то долю секунды ему казалось, что он ненавидит ее, ненавидит за эту улыбку, за ее тон.
– Не болтай глупостей, Жоан.
– Нет, ты отвечаешь за меня. С нашей первой встречи. Без тебя…
– Хорошо. Видимо, я отвечаю и за оккупацию Чехословакии… А теперь хватит. Уже рассвело, тебе скоро идти.
– Что ты сказал? – Она широко раскрыла глаза. – Ты не хочешь, чтобы я осталась?
– Не хочу.
– Ах вот как… – произнесла она тихим, неожиданно злым голосом. – Так вот оно что! Ты больше не любишь меня!
– Бог мой, – сказал Равик. – Этого еще не хватало. С какими идиотами ты провела последние месяцы?

­­– И зачем только живет человек?
– Чтобы размышлять над смыслом жизни. Есть еще вопросы?
– Есть. Почему, вдоволь поразмыслив и в конце концов набравшись ума, он тут же умирает?
– Немало людей умирают, так и не набравшись ума.
– Не увиливай от ответа. И не вздумай пересказывать мне старую сказку о переселении души.
– Я отвечу, но сперва позволь задать тебе один вопрос. Львы убивают антилоп, пауки – мух, лисы – кур… Но какое из земных существ беспрестанно воюет и убивает себе подобных?
– Детский вопрос. Ну конечно же, человек – этот венец творения, придумавший такие слова как любовь, добро и милосердие.
– Правильно. Какое из живых существ способно на самоубийство и совершает его?
– Опять-таки человек, выдумавший вечность, Бога и воскресение.
– Отлично, – сказал Равик. – Теперь ты видишь, что мы сотканы из противоречий. Так неужели тебе все еще непонятно, почему мы умираем?
Морозов удивленно посмотрел на него.
– Ты, оказывается, софист.

Слова, подумал Равик… Сладостные слова. Нежный, обманчивый бальзам. Помоги мне, люби меня, будь со мною, я вернусь – слова, приторные слова, и только. Как много придумано слов для простого, дикого, жестокого влечения двух человеческих тел друг к другу! И где-то высоко над ним раскинулась огромная радуга фантазии, лжи, чувств и самообмана!.. Вот он стоит в этой ночи расставания, спокойно стоит в темноте, а на него льется дождь сладостных слов, означающих лишь расставание, расставание, расставание… И если обо всем этом говорят, значит, конец уже наступил. У бога любви весь лоб запятнан кровью. Он не признает никаких слов.

В древнегреческом отделе перед Венерой Милосскои шушукались какие-то девицы, нисколько на нее не похожие. Равик остановился. После гранита и зеленоватого сиенита египтян мраморные скульптуры греков казались какими-то декадентскими. Кроткая пышнотелая Венера чем-то напоминала безмятежную, купающуюся домохозяйку. Она была красива и бездумна. Аполлон, победитель Пифона, выглядел гомосексуалистом, которому не мешало бы подзаняться гимнастикой. Греки были выставлены в закрытом помещении, и это их убивало. Другое дело египтяне: их создавали для гробниц и храмов. Греки же нуждались в солнце, воздухе и колоннадах, озаренных золотым светом Афин.

Я медленно бреду мимо этих витрин, полных сверкающей мишуры и драгоценностей. Я засунул руки в карманы и иду, и кто ни посмотрит на меня, тот скажет, что я просто вышел на обычную вечернюю прогулку. Но кровь во мне кипит, в серых и белых извилинах студенистой массы, именуемой мозгом, – ее всего-то с две пригоршни, – бушует незримая битва, и вот вдруг – реальное становится нереальным, а нереальное – реальным. Меня толкают локтями и плечами, я чувствую на себе чужие взгляды, слышу гудки автомобилей, голоса, слышу, как бурлит вокруг меня обыденная, налаженная жизнь, я в центре этого водоворота – и все же более далек от него, чем луна… Я на неведомой планете, где нет ни логики, ни неопровержимых фактов, и какой-то голос во мне без устали выкрикивает одно и то же имя. Я знаю, что дело не в имени, но голос все кричит и кричит, и ответом ему молчание… Так было всегда. В этом молчании заглохло множество криков, и ни на один не последовало ответа. Но крик не смолкает. Это ночной крик любви и смерти, крик исступленности и изнемогающего сознания, крик джунглей и пустыни. Пусть я знаю тысячу ответов, но не знаю единственного, который мне нужен, и не узнаю никогда, ибо он вне меня и мне его не добиться…

Прекрасная женщина, лежащая перед ним, мертва. Она сможет еще жить, но, в сущности, она мертва. Засохшая веточка на древе поколений. Цветущая, но уже утратившая тайну плодоношения. В дремучих папоротниковых лесах обитали огромные человекоподобные обезьяны. Они проделали сложную эволюцию на протяжении тысяч поколений. Египтяне стоили храмы; расцвела Эллада; непрерывно продолжался таинственный ток крови, вздымавшийся все выше и выше, пока не появилась эта женщина; теперь она бесплодна, как пустой колос, и ей уже не продолжить себя, не воплотиться в сына или в дочь. Грубая рука Дюрана оборвала цепь тысячелетней преемственности. Но разве и сам Дюран не есть результат жизни тысячи поколений? Разве не цвела также и для него, для его поганой бороденки Эллада и эпоха Ренессанса?

Кэт сидела в углу и молчала. Равик курил. Он видел огонек сигареты, но не чувствовал дыма, словно в полутьме машины сигарета лишилась своей материальности. Постепенно все стало казаться ему нереальным – эта поездка, этот бесшумно скользящий под дождем автомобиль, улицы, плывущие мимо, женщина в кринолине, притихшая в уголке, отсветы фонарей, пробегающие по ее лицу, руки, уже отмеченные смертью и лежащие на парче так неподвижно, словно им никогда уже не подняться, – призрачная поездка сквозь призрачный Париж, пронизанная каким-то ясным взаимопониманием и невысказанной, беспричинной грустью о предстоящей разлуке.
­­
Кэт попросила шофера остановиться.
Они прошли несколько кварталов вверх, свернули за угол, и вдруг им открылся весь Париж. Огромный, мерцающий огнями, мокрый Париж. С улицами, площадями, ночью, облаками и луной. Париж. Кольцо бульваров, смутно белеющие склоны холмов, башни, крыши, тьма, борющаяся со светом. Париж. Ветер, налетающий с горизонта, искрящаяся равнина, мосты, словно сотканные из света и тени, шквал ливня где-то далеко над Сеной, несчетные огни автомобилей. Париж. Он выстоял в единоборстве с ночью, этот гигантский улей, полный гудящей жизни, вознесшийся над бесчисленными ассенизационными трубами, цветок из света, выросший на удобренной нечистотами почве, больная Кэт, Монна Лиза… Париж…
– Минутку, Кэт, – сказал Равик. – Я сейчас.
Он зашел в кабачок, находившийся неподалеку. В нос ударил теплый запах кровяной и ливерной колбасы. Никто не обратил внимания на его наряд. Он попросил бутылку коньяку и две рюмки. Хозяин откупорил бутылку и снова воткнул пробку в горлышко.
Кэт стояла на том же месте, где он ее оставил. Она стояла в своем кринолине, такая тонкая на фоне зыбкого неба, словно ее забыло здесь какое-то другое столетие и она вовсе не американка шведского происхождения, родившаяся в Бостоне.
– Вот вам, Кэт. Лучшее средство от простуды, дождя и треволнений. Выпьем за город, раскинувшийся там, внизу.
– Выпьем, – она взяла рюмку. – Как хорошо, что мы поднялись сюда, Равик. Это лучше всех празднеств мира.
Она выпила. Свет луны падал на ее плечи, на платье и лицо.
– Коньяк, – сказала она. – И даже хороший.
– Верно. И если вы это чувствуете, значит, все у вас в порядке.
– Дайте мне еще рюмку. А потом спустимся в город, переоденемся и пойдем в «Шехерезаду». Там я отдамся сентиментальности и упьюсь жалостью к самой себе. Я попрощаюсь со всей этой мишурой, а с завтрашнего дня примусь читать философов, составлять завещание и вообще буду вести себя достойно и сообразно своему положению.


Категории: Книги, Цитаты


Магический пансион. > Изюм (записи, возможно интересные автору дневника)

читай на форуме:
пройди тесты:
"I want to hold you...I want to be...
Rette mich Bill (часть 3)
Маша- фея с Земли. ( часть 4 )
читай в дневниках:
-31-
-33-
-38-

  Copyright © 2001—2018 BeOn
Авторами текстов, изображений и видео, размещённых на этой странице, являются пользователи сайта.
Задать вопрос.
Написать об ошибке.
Оставить предложения и комментарии.
Помощь в пополнении позитивок.
Сообщить о неприличных изображениях.
Информация для родителей.
Пишите нам на e-mail.
Разместить Рекламу.
If you would like to report an abuse of our service, such as a spam message, please contact us.
Если Вы хотите пожаловаться на содержимое этой страницы, пожалуйста, напишите нам.

↑вверх